...

КОРЕННЫЕ МАЛОЧИСЛЕННЫЕ НАРОДЫ
ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ

...
НОВОСТИВИДЕО-НОВОСТИДОСКА
ОБЪЯВЛЕНИЙ
АНОНСЫНАЦИОНАЛЬНЫЕ
ОРГАНИЗАЦИИ
ПРАВОВЫЕ
ДОКУМЕНТЫ
ФОРУМПРОЕКТЫНАРОДНЫЙ
КАЛЕНДАРЬ
УРОКИ
ЯЗЫКА
КАЛЕНДАРЬ
ПАМЯТНЫХ
ДАТ
БИБЛИОТЕКАМИНИ-МУЗЕИКАРТЫФОТОАРХИВФИЛЬМОТЕКАФОНОАРХИВМУЗЫКАЛЬНЫЕ
ИНСТРУМЕНТЫ
ТРАДИЦИОННАЯ
КУХНЯ
НАРОДНЫЕ
КОСТЮМЫ
ОРНАМЕНТЫССЫЛКИ

 

КАЛЕНДАРНЫЕ ПРАЗДНИКИ  ИЖОР

Автор статьи Конькова О.И.

У ижор до недавнего времени сохранялось много праздников, приуроченных к дням различных православных святых, но имевших столь глубокие языческие корни, что только посещение церкви и само название праздника придавало ему христианское обличье. Тема ижорских праздников неоднократно поднималась прежде всего в финских исследованиях. Следует отметить статью Ю. Луккаринена «О праздниках ингерманландцев», где кратко рассмотрены обычаи Петрова и Ильина дня [Lukkarinen 1912]. Отдельные аспекты праздничной культуры населения Ингерманландии, в том числе и ижор, изучены в статьях В. Мансикка [Mansikka 1941], М. Хаавио [Haavio 1937, 1940], А. Хямяляйнена [Hämäläinen 1970]. Некоторые сведения можно почерпнуть и из Фольклорного Архива Общества финской литературы, где в фондах В. Алава [Alava 1891:425; 1892:VII Bu:14], Ю. Луккаринена [Lukkarinen 1910-1911 II:2465] и М. Хаавио [Haavio 1936:2692, 2695, 2698, 2704, 2722, 2746-2748, 2752-2763, 2772, 2777-2778] хранятся из записи о праздничной культуре народов Ингерманландии. Любопытные, но крайне отрывочные сведения об ижорских праздниках можно почерпнуть и из материалов словарей, и, прежде всего, словаря ижорских диалектов Р.Е. Нирви [Nirvi 1971]. Некоторые особенности ижорских праздников описаны и в книге Л. Куйванен «Годовые праздники и календарь Ингерманландии» [ Kuivanen 2003].

Однако все указанные работы и архивные материалы представляют лишь разрозненные сведения о календарных праздниках ижор и не дают единой системной картины. Создание подобной картины требует несравненно большего объема, чем предлагаемая статья, поэтому в данной статье будет обращено внимание лишь на главные календарные праздники - праазникат, праасникат, праасниекат - сведения о которых были получены в результате полевых исследований автора, проведенных в 1979–2009 гг. среди сойкинских, нижнелужских, хэваских и оредежских ижор [Конькова 2009:155–173]. При этом, в отличие от традиционного рассмотрения народного календаря начиная с нового года, мы будем описывать годовой цикл с Рождества, потому что, по мнению большинства ижор, опрошенных еще в 1980-е гг., «начало года идет с Рождества», «лишь Рождество год открывает», «в прежние времена мы новый год праздновали после Рождества, так что год по сердцу начинался с Рождества: Бог рождается, и новая жизнь начинается». По собранным полевым материалам празднование нового года повторяло проведение Рождества, но все угощения и гадания происходили в меньшем размере.

Йоулумпяйвя (Рождество Христово) – 7 января (25 декабря по ст.стилю)

Канун рождества, по мнению ижор, был самым опасным временем, когда души покойников и «нечисть» приходили в движение. Было много способов уберечься от них: клали железные или острые предметы под дверь или над ней, зажигали свечи и огонь в печи на всю ночь. Лучшей защитой служили магические знаки, особенно кресты, нарисованные смолой, мелом или сажей на двери. Их рисовали во все опасные периоды в кануны других праздников – в предпасхальную пятницу, в саму Пасху, на Яаани (Иванов день) [Lukkarinen 1910-1911: 1039]. Крестовыми знаками защищали также дворы и сараи. Крестными знамениями хозяева освящали угол, где стояли иконы, и все отверстия в стенах («чтобы нечистая сила не проникла в дом»). В канун рождества хозяин дома с топором, заткнутым за пояс, осенял крестом все двери и окна дома, а затем клал топор под стол. В Рождество все непременно ходили в церковь на всенощную службу.

Очень важным было, кто первым из гостей заходил в дом в рождественское утро: если мужчина – то будет хороший приплод у скота, а если женщина – «то ничего не будет». Еще Йохан Талус, служивший в 1800-х гг. кантором в церкви в финском лютеранском приходе Туутари, писал: «В капелланском приходе Хиетамяки в двух деревнях живут ижоры. В новогоднее утро встала хозяйка (...), зажгла маленькие свечи  перед иконой, перекрестилась. Поклонилась до земли, помолилась: дай сейчас в этом году коровам телят, дай овце ягнят, а свинье поросят. Зашла тут соседская девушка за огнем, и тут эта хозяйка очень рассердилась. Если бы мужское существо первым бы зашло, то было бы счастье в телятах и овцах, а теперь оно прошло мимо» [Vanha Tuutari 1967:58].  На приходящую гостью очень сердились, и в нижнелужских деревнях еще в 1940-х гг. могли сразу прогнать из дома.

Утром от дома к дому ходили дети, распевая рождественские песни. Все святки каждый вечер гадали. Одним из самых частых было литье расплавленного воска в воду: смотрели, на что похожа полученная фигура, если на шляпу или сапог – вскоре «появится жених», если на крест – «то смерти непременно жди». Садились девушки в круг, каждая сыпала перед собой горсть зерна, и со словами «кто первый выйдет замуж?» или «у кого будет самый красивый жених?» пускали в круг петуха: чье зерно петух начнет клевать, у той девушки «это и сбудется». О свадьбе гадали и на лучинах. Каждая девушка помечала «свою» лучину и втыкала в сугроб у дома за несколько дней до Рождества. В канун праздника лучину поджигали, и по ее горению судили, выйдет ли девушка замуж в следующем году. Было и «страшное гадание» - ходили ночью в одиночку на перекресток дорог за деревню «слушать»: с какой стороны раздастся собачий лай – с той и приедут вскоре женихи, услышишь пение или смех – это тоже к свадьбе. Если донесется вой волков – к болезни, а если слышен колокольный звон – к похоронам. Девушки делали из спичек колодезный сруб, который прятали под подушку. Считалось, что ночью во сне у колодца появится будущий жених, «чтобы напоить свою лошадь».

На четвертый день Рождества молодые начинали ходить из дома в дом и колядовать – пели восхваляющие песни килетойвирси в честь хозяев, которые в ответ давали угощение. Ходила молодежь и на игриссойл (от русского слова «игра»), которые проводили в деревенских домах. Надевали маски из бересты, лица красили углем или мелом, надевали старые кафтаны, на спину приделывали «горб», в руки брали посох. Важно было, чтобы никто не узнал ряженых, для чего пели искаженными голосами. Мужчины могли одеться женщинами и наоборот. Одев наизнанку шубу, изображали волков и медведей. «Волков» в дом не пускали, им бросали заранее сшитых маленьких зайчиков из льняного полотна. Из скамейки делали лошадь – накидывали поверх шубу, на ножки надевали валенки, и скакали на ней по избе, били в барабаны, пели и танцевали. Елку на Рождество стали привозить из леса и в избе украшать лентами только в ХХ веке.

Везериста (Крещение Господне) – 19 января (6 января по ст. стилю)

В ночь на Крещение хозяева также делали мелом кресты на всех четырех стенах избы, а на двери - 4 креста. Также рисовали кресты на всех предметах в доме, где они должны были оставаться там трое суток. Как и у русских, у ижор считалось, что обливание на Крещение может смыть все грехи за год. Брали и освященную в церкви воду, и сами хозяева «святили» колодцы и проруби, ставя кресты из дерева или лучины. Хозяин в юмалануркка («в красном» углу») сам крестил всю свою семью, трижды обрызгивая каждого освященной водой с березовой ветки. В некоторых деревнях в этот день обязательно варили и ели горох – полагали, что тогда он хорошо уродится. Перед едой хозяин выходил из дома и разбрасывал горох, принося «жертву»: «Ешь, ешь, мороз, зимой, а не весной!».

В крещенскую ночь к «водным» местам (источникам, прорубям, колодцам) и на перекрестки дорог тайком ходили гадать о будущем, при этом «имя божье нельзя произносить, тогда Бог ничего не покажет». На перекрестках ложились на землю и, не двигаясь, внимательно слушали звуки: если лошади цокали, или слышен был скрип повозки – будет урожайный год, а если «будто косы точат» – то жди неурожая. На перекрестке дорог можно было определить и место проживания жениха, крича в крещенскую ночь: «Звучи, звучи голос дорогого, лай, лай, собака свекра!». С какой стороны зазвучит голос, либо раздастся собачий лай, туда девушку вскоре заберут замуж. Вечером в канун Крещения девушки брали сухую лучину, шли с босыми ногами к колодцу или проруби и окунали ее в воду. Затем лучину зажигали: если она горела хорошо, то в новом году ожидало счастье, а если плохо – то год будет несчастливым.

Лиугупяйвя (Масленица) – за 7 недель до Эйяпяйвя (Пасхи)

В народном календаре ижор Масленица была связана с женскими работами. В этот день женщины подметали пол в избе много раз, при этом мусор выносили далеко, т.к. верили, что тогда поле будет чистым от сорной травы. Вечером праздничного дня старались все работы закончить пораньше, полагая, что тогда и летние работы пройдут быстро и закончатся вовремя.

Главной составляющей праздника, по мнению ижор, было катание, поэтому часто Масленицу называли «великим катальным днем». Скатываясь с горы, кричали: «Катись, катись, масленица, высокие льны катящимся, пучки позади стоящим! Кто не придет кататься, у того лен вымокнет, к земле пригнется!». Считалось, что от длины санного хода зависела высота льна. Молодежь каталась и на лошадях. Девушки и юноши садились в разные сани и во время езды пели катальные песни: «Кто не поет на масленицу, тот и летом петь не будет!».

В этот день готовили лучшие угощения – тогда и весна будет хорошей, и урожай щедрым. После обеда вся семья ходила в баню. А вечером, после ужина, стол непременно оставляли накрытым, говоря при этом: «Бог бежит через стол!».

Урбипяйвя (Вербное воскресение) – за неделю до Эйяпяйвя (Пасхи)

В этот день дети обязательно ходили «вербовать», прежде всего, заходя к крестным, а потом и к знакомым, стегали их прутьями вербы, украшенными лентами, говоря при этом:

     Urpaa verpaa,                             Верба, верба,                                            

     Viigokselle velkaa,                     На неделю долг,

     Kanaltaaz muna,                         От твоей курицы – яйцо,

     Kakku taiginaizeltaaz,                 Кусок хлеба от твоего теста,

     Voiluzikka leivältääz!                 Ложка масла от твоего хлеба!

Вербы хозяева клали рядом с иконой и берегли до дня первого выгона скота на пастбище, а иногда и дольше, используя в качестве лекарства для животных. Через неделю, на Пасху, дети приходили за «долгом» и хозяева одаривали их сластями или яйцами.

Эйяпяйвя (Пасха Христова) – время проведения ежегодно менялось и зависело от лунного календаря.

Название Эйяпяйвя относилось порой и к семинедельному предпасхальному посту. Если корова к Пасхе не начинала доиться, то такую Пасху называли «черной Пасхой». Накануне Пасхи, в чистый Четверг нельзя было брать землю в руки и срывать ветви с деревьев – говорили, что «maad ja puud leinaad» («земли и деревья горюют»). Нельзя было нарушать тишину – шумные работы считались грехом.

Праздник длился 3-4 дня. Пасху ижоры праздновали, как и все православные – ходили в церковь, разговлялись яйцами, куличами, творожной пасхой. Но сохранялись и древние верования: утром хозяева обходили дворы с топорами, ножами или косами в руках для того, чтобы летом змеи не заползали к ним. Девушки ходили по улицам, одаривая понравившихся парней крашеными яйцами, те в ответ целовались с ними. В некоторых деревнях и мальчики, и взрослые мужчины «катали» яйца – для этого делали специальные деревянные желоба. Целью «катания» было сбить своим яйцом яйцо соперника.

В каждой деревне в этот день парни ставили качели. У северных ижор Карельского перешейка делались «веревочные» качели из каната и широкой доски, на которую порой усаживалось 12 человек. Вечером, когда заканчивали качаться, убирали веревку и доски до следующего «качания». У хэваских, сойкинских и нижнелужских ижор качели часто делали основательно: опорные столбы - из сосновых бревен, ось – из дуба, сиденья – из березы. На качелях исполняли особые «качельные» песни, при этом сохранялась старинная манера исполнения - одна девушка была запевалой, другие подхватывали каждую строку на последнем слоге и повторяли всю строку. Обычно исполнялись песни архаичной калевальской метрики. Так, знаменитая ижорская народная певица XIX века Ларин Параске вспоминала, что древнейшую руну о сотворении мира из яйца птицы она услышала именно на качелях. Но уже с середины XIX века молодежь либо изменяла старинные руны, либо пела совсем новые песни, схожие с русскими частушками. В некоторых деревнях качели сразу после Пасхи убирали – часты были несчастные случаи с детьми, и отцы многодетных семей иногда ночью подпиливали стояки качелей [Salminen 1931:33]. На качелях качались до Троицы, кое-где - до осени.

Юрги (Юрьев день, день св. Георгия) – 6 мая (23 апреля по ст. стилю)

Юрги – день первого выгона скота на пастбище. Утром хозяйка шла в хлев, держа в руках сито, куда она клала икону Св. Георгия, вербу, сохраненную после Вербного Воскресения, и нож. С ситом она обходила коров, держа косу в руках или нож в зубах и прося Св. Георгия охранять стадо все лето. На Сойкинском полуострове  в 1980г. нам удалось записать следующий заговор:

    Pyhä Jyrgi metsän herra,                       Святой Егорий, господин леса,

    Miikkula meroin kuningas,                   Мийккула, король моря,

    Paa siä suelle suitset päähä,                Надень ты узду на волков,

    Paa siä karhut kammitsaa.                 Надень на медведей путы.         

Затем хозяйка клала нож под порог или втыкала его над выходом из хлева. Пастух тоже совершал «обход» вокруг стада, получив от хозяек узелки с яйцами, хлебом и солью. Если Юрги был холодным днем, или весна была поздней, коров все равно хоть на час выгоняли из хлева. По возвращении им скармливали часть припасенного еще с предпасхального поста «крестового хлеба» ристилейбя – чтобы животные были здоровы. По рассказам хэвасских ижор, еще в послевоенное время такой ржаной хлеб с изображением равноконечного креста выпекали в среду четвертой недели поста.

Вечером устраивали деревенский праздник. Молодежь уходила за деревню, разводила костры, плясала вокруг них, пела «егорьевские» и другие песни. Сюда же приходили и мужчины. У замужних женщин был отдельный праздник, вероятно, связанный с культом плодородия. В некоторых деревнях накануне Юрги еще в 1930-х годах устраивался особый «бабий праздник», на который собирались только замужние женщины, а мужчины, кроме пастуха, не допускались. На время пастьбы на пастуха были наложены различные запреты, один из которых – не иметь близости с женщинами – поэтому с Юрги до осени пастух «мужчиной» не считался. В избе порой собиралось более 40 женщин. Большинство из них были простоволосыми, хотя в другое время ношение головных уборов было строго обязательным. Двери плотно закрывались, даже окна иногда завешивались. Праздник сопровождался трапезой в складчину, причем угощались в основном яйцами и яичницей, пили вино и водку. На «бабьем празднике» пели величальные песни и качали молодух, вышедших замуж в течение года, а также женщин, у которых родился первый ребенок или первый внук. Затем все выходили на улицу и, взявшись за руки, цепью (как обычно ходили на вечерних гуляниях девушки) шли по улице, распевая песни [Гаген-Торн 1930:69– 79].

Маахенккеуз (Вознесение Господне) –  40 дней после Эйяпяйвя (Пасхи)

В этот день «ничего не делали» – все работы, связанные с землей, были запрещены: «в этот день земля родилась, она отдыхает и ее нельзя беспокоить». Нельзя было срывать траву и цветы и даже старались меньше ходить по земле, тем более стучать ногами и прыгать: «земля и деревья горюют по Христу, все нужно делать в тишине».

Троитса (день Святой Троицы) – 50 дней после Эйяпяйвя (Пасхи)

В субботу перед Троицей ходили на кладбище – это был один из главных поминальных дней. На могилы несли еду для мертвых – размоченный или сваренный горох, яйца (их нужно было раскрошить, чтобы мертвым елось легче), кашу, куски пирогов. Окна и двери домов на Троицу украшали березами, которые выкапывали в лесу. Часто ходили тайком в лес и под корневище березы закапывали монету с просьбой к дереву «сохранить здоровье».

На Троицу часто устраивали свадьбы. В воскресный день был обычай – невесты прогуливались по деревенской улице в праздничных нарядах. Особенно многолюдны в этот день были деревни с широкими улицами – сюда съезжались не только невесты и молодые, но и окрестная молодежь. Троица была важным днем и для крестьянских работ – к этому дню обычно заканчивали сажать картофель.

Яани (Иванов день, рождество Иоанна Предтечи) – 7 июля (24 июня по ст. стилю)

Как и для многих европейских народов, Яани был днем летнего солнцеворота и одним из главных годовых праздников. К празднику в домах все должно быть убрано, выстирано и украшено зеленой листвой, цветущей черемухой или рябиной. В некоторых деревнях у ворот или дверей дома ставили срубленные березки (как на Троицу). У северных ижор пол застилали зелеными ветвями, на окна и стены вешали венки из цветов. Зелень «защищала от ведьм и других темных сил», поэтому украшали и домашних животных: к рогам привязывали жгуты из цветов, камыша и зеленых ветвей. Их хозяйки хранили до дня окончания полевых работ, когда их скармливали коровам и овцам «для здоровья».

Утро кануна Яани начиналось со сбора дров для костров. В этот же день во многих деревнях начинали купаться: считалось, что до Яани вода еще слишком холодна. А если не купались, то обязательно обливались. Начинали обливание парни и молодые мужчины, поливая друг друга водой их ведер. С утра девушки отправлялись собирать «заветные» цветы. 9–12 видов цветов и, прежде всего, «Иванов цветок» (Melanpyrum nemorosum), должны были принести магическую силу. Лучшие целебные и травы для ворожбы нужно было собирать на чужих полях. В этот день мужчины часто выкапывали можжевельник с корнем и клали его на чердак дома «прямо над столом» – считалось, что он защищал дом от грозы, им также окуривались для выздоровления.

С вечером Яани была связана и любовная магия. Девушки и женщины ходили париться в баню с веником с собранными утром травами – «тогда и тело станет более красивым, и через банное окно можно разглядеть будущего жениха». После мытья бросали через крышу бани веники для испытания судьбы (в какую сторону падал комлем веник, туда и предстояло выйти замуж). Увидеть суженого можно было не выходя из дома: собранные цветы клали под подушку или подвешивали к балке под крышу, «тогда милый непременно приснится». Узнать о близости свадьбы можно было и так: взяв наугад из поленницы охапку дров, их следовало сосчитать - четное число поленьев предсказывало девушке скорое замужество.

Ночью зажигали костры. Еще исследователь XVIII века академик И.-Г. Георги отмечал, что в канун праздничной ночи ижоры жгли костры у священной липы и приносили в жертву духам белого петуха [Георги 1776:29] . В некоторых деревнях были особые горки, где парни на высокий шест или на верхушку березы крепили тележное колесо. На Сойкинском полуострове часто вместо колеса поднимали смоляную бочку. Самые необычные костры были у ижор Карельского перешейка. За две недели до праздника пастухи из бревен воздвигали башню высотой до 10 метров, а рядом ставили несколько дровяных башен пониже. Все костры обносись оградой с воротами, где жерди были соединены берестой. В ночь Яани горели костры и ограда и летали подожженные берестяные шары, заранее сплетенные пастухами. Костер должен был гореть очень ярким пламенем, как очиститель тела и души человека «от дурных сил и злых духов». Не случайно северные ижоры называли такой костер пюхи тули («святой огонь», в других местах их называли кокко). Через такие костры прыгали молодые, полагая, что при этом непременно излечишься «от хвори», а «если прыгнуть высоко, то хлеба уродятся высокими и густыми». Вокруг костров танцевали, водили хороводы, пели особые хороводные песни, играли. Гуляние начиналось песней-зазывом:

Tulkkaha tulelle meijen,                              Приходите к нашему пламени,

Valukaha valkijalle,                                    Стекайтесь к огню,

Tookkaa puuta tulessanne,                          Приносите дров с собой,

Hiiltoi hibjoi sezlässänne,                           Тлеющие угли за пазухой,

Kekelettä kenkässänne!                           Головешки в своих сапогах!

[Lukkarinen 1912:50-51].

В ночь перед Яани загораживали дороги повозками, бочками и дровами, на телеги устанавливали «жениха» и «невесту» из соломы, затыкали старой шубой или чем-либо иным дымоход в избе соседей, разваливали поленницу, затаскивали лодку, а иногда и телегу на крышу сарая. Иногда мужчины в эту ночь на полях караулили «ведьм».

Пэдро (Петров день, день св. апостолов Петра и Павла) - 12 июля (29 июня по ст. стилю)

Пэдро был и остается одним из самым важных годовых праздников. До конца XIX века проводились в этот день коллективные культовые праздники-братчины – ваккове, на которые собирались жители всей деревни Этот праздник должен был умилостивить как души умерших, так и христианских святых, чтобы засуха не погубила хлеба. Согласно сведениям академика А.М.Шёгрена, ижоры в XVIII-XIX веках отмечали Петров день приношением к священным деревьям еды и питья духам предков. Даже в начале ХХ века в некоторых деревнях сохранялся обычай приносить в этот день в жертву быка или барана, чьи внутренности бросали в воду, а мясо съедали [Haavio 1963:84-88]. И все же православная церковь не смогла побороть традиции этого праздника и «включила» его в церковную практику: около многих священных деревьев и в священных рощах были поставлены каменные кресты и часовни, где перед братчиной проводилась служба.

К концу XIX века Петров день в нижнелужских деревнях праздновали на берегу, а в хэваских – на открытых взгорьях. В сойкинских деревнях праздник проводили на краю деревни, чаще всего в одной из огромных риг, где ставили икону Св. Петра, и где заранее варили пиво. Пиво было одной из главных составляющих праздника. Сначала со всех дворов собирали определенную меру зерна (ячменя или ржи), а затем самые умелые «пивовары», обычно 2-3 человека, варили пиво.

Настоящий праздник начинался с утра. По деревенским улицам ходил «праздничный народ» в лучших одеждах. После службы священник со всем народом отправлялся благословлять поля, дворы и праздничное пиво. Знаки для сбора народа на праздник были разные. Так, в Харккола (Ст. Гарколово) пивовар ударял по подвешенному бревну. А в сойкинских деревнях дети варщиков пива бежали к самым отдаленным избам, крича в окна: «Ваккове! Поп пришел!». На «ваккове» каждый приходил со своим пивным ковшом или чашкой.

Праздник начинали незамужние девушки в риге песней в честь Св. Петра. Если было много народа, и все не могли поместиться внутри, то открывали все двери и окна настежь, чтобы песню-заклинание слышали все:

   Pyhä Pedro armollinen                        Святой Петр милостивый,

   Pyhä Iilia izändä,                                Святой Илья, хозяин,

   Laskii maaha maajalalle,                    Сойди на землю,

   Tye meille viirahisse.                         Приди к нам в гости.

   Kai on saatu, kai on tuotu                   Все добыто, все принесено

   Pyhän Pedron kunniaksi,                    В честь святого Петра,

   Pyhän Iilian varaksi.                           Для святого Ильи.

   Kolt meil putkia puhhuu:                    У нас из трех стеблей льется:

   Yhest oloi punain,                               Из первого – пиво красное,

   Toizest viina vihhain,                          Из второго – вино злое,

   Kolmanehest medoi makkiia...            Из третьего – мед сладкий…

   Nossa pilvi pikkarain,                         Подними облако маленькое,

   Hattaraine harvukkaine,                      Тучку реденькую,

   Kastele mejän kagroja,                        Намочи наши овсы,

   Ojentele ozria.                                 Распрями ячменя.

[Lukkarinen 1912:51].

Затем все выходили на улицу, пели, танцевали. Перед каждым домом хозяйки ставили широкие столы, а на них – различные пироги, соленую рыбу, чай или кофе и, самое главное, бочонки и кадки с пивом и водкой. Знакомый или вовсе неизвестный, мог придти в дом, и его усаживали за стол. Отказ считался оскорблением.

Второй день праздника проходил также. Порой, если Пэдро был престольным праздником, то гости из близлежащих деревень утром могли найти ворота деревни, где они вчера праздновали, закрытыми. В сойкинских деревнях гостей «по-хорошему» встречали лишь в первый и во второй день, а если какой-нибудь мужчина приходил на третий или, еще хуже, на четвертый день, то «его могли и положить на скамейку да надавать прутом, приговаривая: «Зачем пришел? Это праздник нашей деревни!». К концу четвертого дня праздник завершался.

Иилия (день Св. Ильи) – 2 августа (20 июля по ст. стилю)

По сведениям Ф.Туманского, ижоры в XVIII в. отмечали Ильин день также торжественно, как и Петров день. Устраивались «братчины» - совместные трапезы ритуального характера всей деревенской общины. В этот день убивали домашнее животное - барана, рыжего быка или свинью. Судя по всему, на «братчины» собирались жители нескольких деревень, так как мяса жертвенных животных, как сообщает Ф.Туманский, хватало лишь на старейшин [Öpik 1970:84]. Праздник проходил либо рядом с часовней, либо в специально отгороженном месте. Многие исследователи полагают, что и этот и предыдущий праздник когда-то давно был посвящен верховному божеству многих финских народов Укко. Ведь еще в начале XIX века в эти дни исполняли обрядовые песни в честь древнего бога-громовержца [Ингерманландская эпическая поэзия 1990:175– 176].

В XIX веке разницы в проведении между Пэдро и Иилия не было. Даже песни-заклинания были теми же, только обращаясь к Св. Илье. Также варили пиво, обильно угощали гостей (к этому дню на столах должен лежать хлеб из нового зерна), танцевали и веселились, но уже в других деревнях, где престольным праздником был день Св. Ильи. Именно на Иилия долго сохранялся обряд жертвоприношения барана. Выбирали жертву по-разному: иногда – лучшее животное в стаде, порой – то, которое первым вернулось домой в канун праздника. В нижнелужской деревне Котко (Орлы) и Пярспяя (Липово) на Кургальском полуострове при заклании жертвы не должны были присутствовать женщины. Порой жертвенного барана не резали, а топили в реке, тогда он считался «чистым». Внутренности, а иногда и голову животного бросали в реку крича при этом непонятные слова  «Кирлоукс! Кирлоукс!» Местные жители были уверены, что если духу реки не принести такой жертвы, то в реке в этот год утонет много детей [Lukkarinen 1912:50– 51].

Иилия праздновался обычно 4 дня. Но в сойкинских деревнях у него было свое продолжение, носившее название куккоиилия («петушиный Илья»). Ночью на пятый и шестой день праздника мужское население бродило по деревне, выискивая петухов. Если петуха находили, его тут же убивали и уносили с собой. Затем всю добычу собирали в доме какого-нибудь холостого парня, приглашенная женщина готовила еду, и начинался праздник только для мужчин.

Лаари (день Св. Флора и Лавра) – 18 августа (31 августа по ст. стилю) т

Почитался у ижор и «конский праздник» в день святых Флора и Лавра. Рано утром парни и девушки гнали своих лошадей в табун, и каждый спрашивал у конюха разрешения сжать сноп овса. Этот первый сжатый сноп несли в дом и ставили в святой угол, где он и стоял полдня. На Сойкинском полуострове хозяйка сама утром шла в поле, сжинала два первых в этом году снопа овса и ставила их под икону.

Первая половина этого дня считалась обычной, рабочей. К обеду лошадей приводили к церковной ограде и ждали прихода священника, который окроплял их святой водой и благословлял. Днем из ржаной муки выпекался особый небольшой хлеб сатула («седло») с рисунком креста и со вставленным в середину яйцом. Лошадь гладили им по спине, чтобы она была гладкой и круглой, как яйцо. Затем сжатые снопы и сам хлеб давали лошади, а яйцо съедал тот, кто ухаживал за ней. Лошади в этот день не работали. В Йоенперя (Краколье) в этот день проводили ярмарку, варили общедеревенское пиво и устраивали танцы для гостей [Haavio 1936: № 2795].

Виизенья (Воздвижение Креста Господня) - 27 сентября (14 сентября по ст. стилю)

В Виизенья лошадей с табунного выпаса забирали по домам в конюшни. У ижор с этим днем были связаны строгие запреты: нельзя было ходить в лес – это был «змеиный день». Считалось, что змеи, перед тем как уйти под землю на всю зиму, последний день в году «веселились» - десятками собирались на сухих пригорках и влажных низинах.

Настосья (день Св. Анастасии) – 11 ноября (29 октября по ст. стилю)

Это был женский праздник – ведь Св. Анастасия считалась покровительницей овец, а именно хозяйкам приходилось о них заботиться. К этому дню варили пиво, а в домах зажиточных хозяев резали специально выращенную к этому дню овцу. Для овец пекли особое печенье с изображением креста, но уже без яйца (как для лошадей в день Лаари).

На  праздник собирались только местные замужние женщины. Заранее варили общинное пиво, покупали вскладчину вино. Если к этому дню весь лен был обработан, а картофель выкопан, то праздновали два дня. Женщины пили, ели, пели, танцевали. Одни из них надевали мужские одежды, другие делали себе косы из очесов льна, надевали на голову лукошки.

В этот день женщины издалека ездили в водскую деревню Пихлаала (Пиллово) или ижорскую деревню Пярспяя (Липово), где были часовни, посвященные Св.Анастасии. Там они несли к часовне шерсть, овечьи головы и ноги и клали их на землю. В этот день в часовню приезжал служить службу священник, он и благословлял овечью шерсть – «только тогда с овцами все будет хорошо». Затем меньшую часть приношений забирал священник, а большую часть отдавали нищим: «Что отдашь нищему – то отдашь своему умершему родственнику».

После службы устраивали складчину. В Пярспяя (Липово) на Кургальском полуострове Настосья была общедеревенским праздником, и справляли его, как положено, 4 дня.

Мииккула (день Св. Николая) – 19 ноября (6 ноября по ст. стилю)

Этот праздник праздновали 4 дня. Но самым главным был вечер кануна праздника. После наступления темноты деревенские парни и девушки большой группой ходили по деревне от дома к дому. Войдя в дом, девушки начинали петь и танцевать, затем хозяин приглашал их за стол с домашними угощениями – заваренным толокном, пирогами, пивом, водкой и, обязательно,  мясным супом. В нижнелужских деревнях на этот праздник готовили пироги с сыртью и налимью уху. Был особый порядок усаживания за стол: если у хозяев была взрослая дочь – то первыми за стол проходили девушки, а если – сын, то парни. Перед уходом пелась благодарственная песня. Если молодежь в дом не пускали, то под окном начинали петь особую «ругательную» песню и желали хозяевам «тяжелого» счастья. В эти дни начинались посиделки - за небольшую плату снимали дом, где молодежь танцевала и пела.

Во многих деревнях к Мииккула забивали скот. Многие заранее покупали «часть» еще живой свиньи или овцы, и тогда одно животное резали сразу для «мииккульской еды» нескольких домов. Возможно, это следы древнего общего жертвоприношения.

 

Автор статьи Конькова Ольга Игоревна (Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН)

© Конькова О.И., 2014

 

Гаген-Торн Н.И. О «бабьем празднике» у ижор (Ленинградского района)// Этнография. М.; Л., 1930. №3.

Георги И.Г. Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей. Ч. I. СПб., 1776.

Ингерманландская эпическая поэзия. Антология. Петрозаводск, 1990.

Конькова О.И. Ижора. Очерки истории и культуры. СПб, 2009.

Народные песни Ингерманландии. Л.,1974

Alava V. 1891// Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Kansanrunousarkisto (Фольклорный архив Общества финской литературы).

Haavio M. 1936// Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Kansanrunousarkisto (Фольклорный архив Общества финской литературы).

Haavio M. Inkerin muinaisesta uskonnosta ja palvonnasta// Suomalainen Inkeri, nro 6. Helsinki, 1937.

Haavio M. Inkeriläisten juhlavuosi// Koti ja isänmaa, nro 6. Helsinki, 1940.

Haavio M. Heilige Haine in Ingermanland// Folklore Fellows Communikations. №189. Helsinki, 1963.

Hämäläinen A. Kansantieteellisiä lisiä Inkerin suomalaisten historiaan. I-III; V// Inkeriläisten viesti, nro 3-5. Helsinki, 1970.

Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. Viro, 2003.

Lukkarinen J. 1910-1911// Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Kansanrunousarkisto (Фольклорный архив Общества финской литературы).

Lukkarinen J. Inkeriläisten praasnikoista// Suomalaisen kansanrunousseminaarin julkaisuja II. Helsinki, 1912.

Mansikka V.J. Karjalais-inkeriläisiä pyhimyksiä ja juhlapäiviä// Virittäjä, nro 1. Helsinki, 1941.

Nirvi R.E. Inkeroismurteiden sanakirja. Lexica societatis fenno-ugricae XVIII. Helsinki, 1971.

Salminen V. Keinu eli liekku ja liekkuvirret// Kalevalaseuran vuosikirja. 11. Helsinki, 1931.

Vanha Tuutari. Tuntemattoman tekijän käsikirjoitus 19. vuoisisadan alusta. Julk. Sulo Haltsonen//Suomi. 112:4. Helsinki, 1967.

Öpik E. Vadjalastest ja isuritest XVIII saj. Lõpul. Etnograafilisi ja lingvistilisi materjale Fjodor Tumanski Peterburi kubermangu kitjelduses. Tallinn, 1970.