...

КОРЕННЫЕ МАЛОЧИСЛЕННЫЕ НАРОДЫ
ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ

...
НОВОСТИВИДЕО-НОВОСТИДОСКА
ОБЪЯВЛЕНИЙ
АНОНСЫНАЦИОНАЛЬНЫЕ
ОРГАНИЗАЦИИ
ПРАВОВЫЕ
ДОКУМЕНТЫ
ФОРУМПРОЕКТЫНАРОДНЫЙ
КАЛЕНДАРЬ
УРОКИ
ЯЗЫКА
КАЛЕНДАРЬ
ПАМЯТНЫХ
ДАТ
БИБЛИОТЕКАМИНИ-МУЗЕИКАРТЫФОТОАРХИВФИЛЬМОТЕКАФОНОАРХИВМУЗЫКАЛЬНЫЕ
ИНСТРУМЕНТЫ
ТРАДИЦИОННАЯ
КУХНЯ
НАРОДНЫЕ
КОСТЮМЫ
ОРНАМЕНТЫССЫЛКИ

 

КАЛЕНДАРЬ И НАРОДНЫЕ ПРАЗДНИКИ

Автор статьи Конькова О.И.

В народном календаре ингерманландских финнов можно найти и древние магические языческие черты, и отголоски католического календаря, когда-то имевшего хождение в Финляндии, и строгие нормы лютеранского вероучения, в XVI веке охватившего северные страны. Видны в нём и влияния православных соседей – русских, ижоры и води.  Счёт времени вёлся по месяцам и неделям, но главными «опорными точками» в годовой жизни ингерманландского финна были праздники. К ним привязывали начало полевых и домашних работ, по ним определяли будущую погоду и даже жизнь. Праздники делили год на определенные периоды, придавая чёткость, понятность и размеренность существованию.

Просто было запомнить годовой порядок, соединяя праздники и счёт по месяцам, как это делали когда-то в приходе Губаницы:

Joulust kuu Puavalii,             

Puavalist kuu Mattii,             

Matist kuu Muarujaa,            

Muarijast kuu Jyrkii,             

Jurist kuu juhanuksee,           

Juhanuksest kuu Iiliaa,          

Iiliast kuu Juakoppii[i]          

От Рождества месяц до Павла,

От Павла месяц до Матвея,

От Матвея месяц до Марии,

От Марии месяц до Юрьева дня,

От Юрьева месяц до юханнуса,

От Юханнуса месяц до Ильи,

От Ильи месяц до Якова…

Мы кратко расскажем лишь об основных праздниках ингерманландских финнов по календарному порядку их следования.[ii]

 

Январь

Январь известен в Ингерманландии и под обычным финским именем «осевой месяц» таммикуу (tammikuu), называли его и «первым сердцевинным месяцем» - энсиммяйнэн сюдэнкуу (ensimmäinen sydänkuu) и «зимним праздничным» - талвипюхяйнкуу (talvipyhäinkuu).[iii]

Уусивуоси (1.01)

Название новогоднего праздника в разных ингерманландских говорах звучало по-разному: и уусивуоси (uusivuosi) и ууввеввууввей (uuvvevvuuvvej). Отсчитывать начало года с первого января было у финнов давней церковной традицией. Празднование нового года началось в финских церквях еще в 1224 году. Но в деревнях Ингерманландии в этот церковный праздник влились древние языческие верования. Так, полагали, что первые действия в новом году определяют год, и первый новогодний день является образцом всего последующего года. Каждое движение, каждое слово этого дня обрубает другие возможности, уменьшает выбор и создает устойчивый порядок. Поэтому важно было строго соблюдать последовательность хозяйственных работ, быть сдержанным в словах и доброжелательным к домочадцам и соседям.

И обязательно, как обычно происходило перед всеми важными праздниками, в канун нового года девушки гадали. Как и в домах русских и ижорских соседей, финки лили олово и по получившимся фигурам распознавали свое будущее, а самые смелые в тёмной комнате при свете свечей выискивали жениха в зеркале. Если девушка надеялась увидеть во сне жениха, то она делала из спичек колодезный сруб, который прятала под подушку. Во сне будущий жених должен был непременно появиться у колодца, чтобы напоить лошадь.

Были и «страшные» гадания: ходили «слушать» на перекрестках – ведь именно там в новогоднее и пасхальное время и в канун летнего праздника Юханнус собирались духи. Но перед этим обязательно обводили круг вокруг себя, чтобы злые силы не тронули человека. Стоя в таком круге, подолгу слушали знаки приближающегося события. Если слышался треск или грохот повозки, это значило хороший урожайный год, а звук заточки косы был знаком будущего неурожая. Музыка предвещала свадьбу, стук досок означал смерть.

Злые духи были подвижны и сильны особенно с Рождества до Крещения, но они не могли проникнуть внутрь через «крещёные» окна и двери. Поэтому на дверях и окнах хозяева делали крестовые знаки, обычно углём или мелом. А в Западной Ингерманландии в каждый праздник дом «крестили» по-разному: в Рождество – мелом, в новый год – углём, а в Крещение – ножом. Крестовыми знаками защищали также двор и сарай.

Все ждали наступления утра нового года и вглядывались в дверь, ведь если первым в дом зайдет гость-мужчина, то тогда будет большой приплод у скота, но приход женщины всегда приносил несчастье.

В новогоднее утро следовало съездить в церковь, а на обратном пути домой устраивали езду на лошадях наперегонки, чтобы в этом году все работы выполнялись в срок. Верили, что самый быстрый наездник будет первым во всех делах целый год.

Новогодний день проводили обычно в семейном кругу. В этот день на стол ставили всё самое лучшее: мясное жаркое и селёдочный салат, студень, мясной или грибной суп, рыбу в разных видах, ягодный компот и клюквенный кисель. Пекли капустные, грибные, морковные и ягодные пироги, любили пироги с яйцом и рисом и ватрушки с вареньем. В эти дни должно было быть много угощений, ведь если еда на столе заканчивалась до конца праздников, это говорило о том, что в дом придет бедность. Вечером молодые собирались танцевать и играть, особенно предпочитали игру в залог (фанты), жмурки и хороводы.

Лоппиайнэн (6.01)

Этот праздник посвящен описанному в Евангелии крещению Иисуса Христа Иоанном Крестителем в реке Иордан. У финнов-лютеран Крещение лоппиайнэн (loppiainen) -церковный праздник. Но в Ингерманландии были и свои народные обычаи, связанные с этим днем. У православных соседей  в этот день происходило освящение воды, и зачастую в крестных ходах можно было увидеть и финнов.

В финских деревнях Западной Ингерманландии, где долго сохранялись старинные обычаи, молодые девушки в Крещение пытались различными способами узнать свою судьбу. В крещенскую ночь девушки кричали на перекрестке дорог: «Звучи, звучи голос дорогого, лай, лай, собака свекра!». С какой стороны зазвучит голос, либо раздастся собачий лай,  туда девушку заберут замуж.[iv] Гадали и так: девушки в крещенский вечер брали зерно и насыпали его на землю. Сколько было девушек, столько кучек зерна делали, а потом приносили петуха. Чью кучку петух  сначала клюнет, та девушка первой замуж выйдет. Можно было подмести вечером в канун Крещения пол, собрать мусор в подол, побежать с голыми ногами на перекресток дорог, а если не было в деревне перекрестка, то в начало дороги. Затем следовало положить сор на землю, встать на него и слушать: откуда собаки залают – оттуда и сваты приедут, с какой стороны колокола зазвонят, туда возьмут замуж.

 

Февраль

Этот месяц носил разные названия: «жемчужный месяц» хельмикуу (helmikuu), «второй сердцевинный месяц» тойнэн сюдэнкуу (toinen sydänkuu), «свечной месяц» кюуннелькуу (kyynelkuu – это название, считают, было заимствовано из эстонского народного календаря).[v] Обычно на февраль выпадало празднование Масленицы.

Ласкиайнэн  

Ласкиайнэн – это финская Масленица. Строгой даты этот праздник не имел, и его отмечали за 40 дней до Пасхи. Финское название этого праздника ласкиайнэн (laskiainen) происходит от слова laskeaопускаться. По мнению финских исследователей, это связано с идеей «опускания» «погружения» в пост  (ведь во времена финского католицизма после этого дня начинался предпасхальный пост), а Пасха получила финское название пяасияйнэн  (pääsiäinen), что означает «выход» (из поста).

В народном календаре Масленица связана с женскими работами, и праздник считался «женским». Первую половину дня все работали, но было запрещено использование нитей и прядение, иначе, говорили, летом случится много плохого: или овцы заболеют, или коровы повредят ноги, змеи и мухи будут беспокоить, а может и «ударить грозой».

В этот день пол подметали много раз, и мусор выносили далеко, так как верили, что тогда поля будут чистыми от сорной травы. Домашние хлопоты старались закончить пораньше - «тогда и летние работы пройдут быстро и вовремя».[vi] Потом все ходили в баню и садились за ранний ужин. Во время еды нельзя было разговаривать, иначе «летом насекомые замучают». На Масленицу всегда ели мясную еду в соответствии с поговоркой: «На Рождество надо пить, а на Масленицу есть мясо». Еды должно было быть много, так чтобы стол не пустел весь день, при этом говорили: «Пусть весь год столы будут полны, как сегодня!». А сами угощения  должны были быть жирными: «чем больше жир будет блестеть на пальцах и ртах, тем больше свиньи летом мяса нагуляют, коровы будут лучше доиться, и тем больше хозяйки насбивают масла».[vii] Одним из главных угощений на столе были варёные свиные ножки, но оставшиеся после еды кости обязательно уносили в лес и закапывали под деревьями, считая, что тогда лён будет расти хорошо. Возможно, в этом обычае проступают черты древнего поклонения деревьям и принесения им жертв.

Главным развлечением было катание с гор во второй половине дня. Катание, богатый урожай и рост «особенно высокого» льна  - все сплелось в проведении Масленицы в Ингерманландии. В приходе Кельтто съезжая с горы кричали: «Хэй, хэй, хэй, длинного, белого, крепкого льна и прочного полотна, такого высокого льна, как эта гора!»[viii] А финны из западной деревни Калливиери выкрикивали: «Катись, катись, масленица! Высокий лён катящимся, низкий – спящим, маленький - на скамейке сидящим! Кто не придёт кататься, у того лён вымокнет, к земле пригнётся!».[ix] Катались и на санках, и на дно старого корыта намораживали  лёд, и в старом сите замораживали воду, и на нём можно было быстро и весело спускаться с горы, держа в руках кочергу или ухват, украшенный лентами, и соломенную куклу ласкиайсукко (масленичный дед).

В эти дни была сильна архаичная женская магия плодородия. В Северной Ингерманландии в приходе Мииккулайнен Масленицу отмечали по старинным обычаям, катаясь с гор «с голым задом», чтобы передать «родящую силу» льну. А в Центральной Ингерманландии, женщины, побывав в бане, спускались голыми с горы с веником на голове, если хотели хорошего высокого льна. [x] При спуске с горы желали дому и другого богатого урожая: «Пусть рожь вырастет большой, как бараньи рога! И ячмень такой, как еловые шишки! И овцы будут шерстяными, как очёсы кудели! И коровы пусть доятся потоком!».

Там, где не было горок (да и там, где они были!), отправлялись кататься на лошадях в соседние деревни, оплачивая лошадь и труд возницы. И поэтому во многих местах этот день называли «великим катальным днем». Упряжь лошади украшали цветной бумагой и соломой, поверх седла привязывали большую соломенную куклу суутари, как если бы она управляла этой лошадью (подробнее о таких куклах мы расскажем при описании Рождества). О таких соломенных суутари пели: «Господь сидит на дуге, любимый на оглоблях, едет в городских лентах…».[xi] В окрестностях Гатчины всю Масленицу возили с собой соломенного «масленичного деда» и кочергу с расписными лентами. За лошадью привязывали много санок друг за другом, при этом обычно девушки и юноши собирались в разные сани. Во время езды девушки пели катальные песни, в которых прославляли извозчика, лошадь, всех молодых и родные места. Ведь не случайно в Западной Ингерманландии говорили: «Кто не поет на масленицу, тот и летом петь не будет».

Зимой, особенно в православную масленичную неделю, ингерманландские финны отправлялись в города работать извозчиками, где их знали под именем «вейка» (от финского veikko - братец). На финских санях можно было промчаться не только по петербургским улицам, но и по льду Невы, съездить в Царское село, Гатчину и Петергоф. Езда на «вейках» закончилась в начале первой мировой войны, когда и мужчины и лошади были забраны на войну.

 

Март

Основное название март маалискуу (maaliskuuземляной месяц) получил потому, что в это время земля показывается из-под снега: «март землю открывает», «март землю показывает и ручьи наполняет». Другие названия месяца в Ингерманландии  –  ханкикуу (hankikuu - месяц наста) и пяльвикуу (pälvikuu - месяц проталин).[xii]

 Мариан пяйвя (25.03)

Благовещенье Девы Марии - мариан пяйвя (Marian päivä) - в финской Ингерманландии называли Красной Марией (Puna-Maaria). При этом обязательно обращали внимание на погоду: «Если на Марию земля не покажется, то и на Юрьев день лето не придёт».[xiii] В приходе Скворицы считали, «что в Марию на крыше, то в Юрьев день на земле»,[xiv] а в приходе Нарвуси на реке Луге говорили: «Если в красную Марию оттепель, то год будет ягодным».[xv] На Марию девушки заботились о своей красоте и ели собранные в предыдущую осеннюю Марию клюкву и другие красные ягоды, чтобы щёки оставались красными весь год.

Пяасияйнэн

В финском языке название праздника Пасха - пяасияйнэн (pääsiäinen) - происходит от слова päästä (освобождаться, кончать), что означало действие выхода или освобождение от поста, греха и смерти. Пасха не имеет строгой даты и обычно празднуется в апреле. Пасхальный период длился 8 дней и начинался в пальмовую или вербную субботу, за которой следовала страстная неделя пиинавиикко (piinaviikkoнеделя мучений), когда нельзя было делать ничего шумного или пользоваться острыми предметами. Считалось, что в это время души покойников двигаются вокруг людей, забирая им предложенную еду и давая знаки о будущих событиях.

Первым днём было пальмовое воскресенье пальмусуннунтай (palmusunnuntai). Заранее собирали ветки вербы с красной корой и ставили в воду, чтобы появились листья. К веткам прикрепляли разноцветные лоскутки ткани, бумажные цветы и фантики от карамели, добавляли («для зелени») стебли брусники и ветки можжевельника. С «вербованием» связана мысль об очищении и изгнании злых духов, поэтому сначала вербовали себя, затем членов семьи и животных. Важно было вербовать рано, еще до рассвета, когда злые силы начинали двигаться, поэтому часто вербующие застигали спящих врасплох.

В Ингерманландии был обычай дарить свой вербный букет, и такие «подарки» хозяева клали за дверной косяк или между ставнями. Считалось, что эти вербы придавали скоту здоровье и охраняли хозяйство, поэтому ими в Юрьев день (в день первого выгона скота) выгоняли животных на пастбище. После этого ветки бросали в воду или уносили на поле и сажали «расти», полагая, что это улучшит рост льна.

При вербовании пели песни, в которых желали здоровья и богатства, благополучия скоту и хорошего урожая:

Kui monta urpaa,

Nii monta uuttii.

Kui monta varpaa,

Nii monta vasikkaa.

Kui monta lehteä,

Nii monta lehmää.

Kui monta oksaa,

Nii onta onnea.

Kuin monta oksaa,

Niin mont orrii.[xvi]

 

Как много вербы,

Так много ягнят.

Как много прутьев,

Так много телят.

Как много листьев,

Так много коров.

Как много веток,

Так много счастья.

Как много веток,

Так много жеребцов. 

В качестве ответного подарка дети просили гостинцы куостиа (kuostia) – кусок пирога, ложку масла, иногда  деньги. Но угощения забирали лишь через неделю, в пасхальное воскресение.

Пасхальный четверг киираторстай (kiiratorstai) был днём очищения от греха и всего плохого. По мнению финнов, киира (kiira) - некая злая сила, существо, живущее во дворе, и его следовало в этот день прогонять в лес. Но исследователи считают, что это слово произошло от старо-шведского названия  этого дня – skirslapoordagher (очистительный, чистый четверг).[xvii] Финские крестьяне переосмыслили этот праздник и непонятное его название. Киира три раза обвозили вокруг дома, и делали на всех дверях комнат мелом или глиной круг, а в центре – крест. Верили, что после совершения таких действий злые силы уйдут, и змеи не появятся летом на дворе. В этот четверг нельзя было совершать никаких работ, связанных с кручением – нельзя было прясть и вязать веники, иначе опять не избежать прихода змей.

В пасхальную пятницу питкяпэрьянтай (pitkäperjantai) была запрещена любая работа. Ходили в церковь, но в гости ходить было нельзя. Считалось, что эта пятница и суббота ланкалауантай (lankalauantai) – худшие дни в году, когда все злые силы приходят в движение, а Иисус еще спит в могиле и не может никого защитить. Кроме того, по миру начинают ходить и летать, нанося вред, ведьмы и злые духи. Также, как в рождественское и новогоднее время, от них защищали двери и оконные проёмы, ставя крестовые знаки и благословляя постройки, животных и жителей. В эти дни хозяйкам и самим можно было прибегнуть к магическим действиям, чтобы увеличить своё богатство, особенно в скотоводстве, поэтому чаще всего колдовали над соседскими коровами и овцами. И утром следующего дня неосторожные хозяева могли найти у себя в хлеву следы чужого колдовства – выстриженную шерсть у овец, вырезанные или выжженные кусочки кожи у коров  (колдовавшие соседи затем их прибивали к дну своих маслобоек, чтобы перенять чужую удачу).

В пасхальную субботу у ингерманландских хозяек были предпраздничные хлопоты. В это время припасы уже заканчивались, а праздничный стол требовал богатого угощения. Особенно вкусны на Пасху были закрытые пшеничные пироги с рисовой крупой, с творогом или «крепким молоком». Обязательной пасхальной едой в ингерманландских деревнях также было яичное масло и крашеные куриные яйца. Яйца чаще всего красили либо луковой шелухой (и тогда получали оттенки красного цвета от бледно-розового до тёмно-кирпичного), либо листьями веников (получались красивые жёлтые и зелёные цвета).

И вот, наконец, наступало пасхальное воскресенье. Ясная погода утром говорила о будущем хорошем урожае зерна и ягод. Если солнце было в облаках, то ожидали, что заморозки погубят цветы и ягоды, и лето будет дождливым. А если шёл дождь, то все ждали холодное лето. Долго в Ингерманландии сохранялся старинный обычай, когда в пасхальное утро собирались смотреть восход солнца, при этом говорили, что «оно танцует от радости». Предусмотрительные хозяева рано утром обходили свой двор 3 раза, держа в руках острые железные предметы – косу, серп или топор. Полагали, что тогда летом змеи не будут заползать на двор.[xviii] Потом все обязательно ходили в церковь на праздничную службу, и церковь в этот день едва вмещала жителей всех ближних деревень.

В пасхальное утро после церкви дети шли получать гостинцы. Войдя в избу, они здоровались, желали хорошей пасхи и объявляли: «Мы пришли гостинцы забирать». В домах было уже всё приготовлено, и делом чести было отдать то, что вербующие просили неделю назад: яйца, выпечку, сладости, фрукты или деньги.

На Пасху зажигали костры и начинали качаться на качелях. Костры кокко или пюхявалкеа (kokko, pyhävalkea) – старая дохристианская традиция. Их сооружали обычно в канун Пасхи на высоких местах вблизи полей, выгонов для скота и привычных качельных мест. Верили, что зажигание костров изгоняет плохую силу и защищает людей. В Ингерманландии были свои собственные «колёсные» костры, когда старое просмоленное тележное колесо (иногда смоляную бочку) крепили к высокому столбу и зажигали, и оно долго горело как «ночное солнце».

В ингерманландских деревнях издавна было распространено качание на качелях. Этот древний весенний обряд был связан с культом плодородия и когда-то был распространен и у ижор, эстонцев, карел и многих других народов. Качание начиналось именно в Пасху, и качели кэйнуйя и лиеккуйя (keinuja, liekkuja) становились местом встреч для молодежи всю весну и лето. Их ставили на опушке леса, на прогонах, в сараях и овинах. На самых больших качелях, сделанных из толстых брёвен и больших крепких досок, могло усесться  до 20 девушек и 4-6 парней стоя раскачивали их, держась за верёвки или оглобли, на которых было подвешено сиденье.

Качельные песни пели обычно девушки, при этом одна из них была запевалой эйссялаулуйя (eissälauluja), а другие подпевали, подхватывая последнее слово и повторяя строфу. Таким образом, можно было выучить новые песни. В Ингерманландии собрано около 60 качельных песен, певшихся на пасхальных качелях. Обычными темами таких песен было происхождение качелей, сделанных либо братом, либо гостем, качество качелей и советы качающимся. Так пела в 1901 году Мария Пурлакка из прихода Тюрё:

Ko on liekku leppiäinen,                                Когда качели славные,

Siit on velloine tekemä.                                  Они  братом сделаны.

Ko on liekku kankiainen,                               Когда качели кривые,

Siis on vierahan tekemä.                                Они чужим сделаны.

Suuri kiitos, kost’ Umala                               Благодарение Богу

Meijen potrille pojille!                        Да нашим парням-молодцам!

Nostiit meillkokon kopian,                           Собрали всю нашу компанию,

Meijen kaijoille kaule,                                   На нашу узкую улицу,

Uhkihille uulitsoille.[xix]                        На широкие улицы.

Те молодые, которым не удалось попасть на качели, пели «круговые песни»  ринкивирсийя (rinkivirsiä), кружась в хороводах и ожидая своей очереди.

С начала ХХ века столбовые качели стали исчезать, хотя местами их ставили ещё и в 1940-е годы.

 

Апрель

Финское название апреля  хухтикуу (huhtikuu) произошло от старинного слова huhta (хвойная пожога). В Ингерманландии этот месяц известен и под названием махлакуу (mahlakuu) - от слова  mahla (древесный сок).[xx]

Юрьён пяйвя (23.04)

В Ингерманландии Св. Георгию приписывали успех в весеннем севе, и ему поклонялись как защитнику домашних животных. В Юрьев день юрки или юрьён пяйвя (jurki, jrjön päivä) первый раз после зимы скот выгоняли на пастбище. Верили, что защита святого Георгия, как хозяина леса, «закрывающего рты волкам», и хранителя скота, простирается всё время летнего выпаса до осенних дней миккели или мартина.

Ещё до начала выпаса скота, хозяйки и пастух совершали различные магические действия, которые должны были предохранить стадо от несчастных случаев и диких животных.

Самую сильную защиту давали железные предметы. Для этого топоры, лопаты, кочерги, ножи и другие железные предметы клали поверх или снизу ворот и дверей, через которые животные выходили на прогон. Охранять животных могли и «священные» деревья, а увеличению стада помогала магия. В начале XIX века писали: «Когда утром в Юрьев день коров на улицу выгоняют, сначала на прогоне берёт хозяйка нож между зубами и обходит 3 раза вокруг животных. Потом ещё берет рябину, отрубает ей вершину, составляет вместе, кладет поверх ворот или дверей, ломает ветки рябины, под ними выгоняет животных наружу. Некоторые хозяйки залезают сами поверх ворот или дверей и выгоняют на улицу животных промеж ног». [xxi]

Верили, что и смола может защитить животных. Так, в приходе Тюрё перед выгоном коровы первый раз весной её мазали смолой у основания рогов, у основания вымени и под хвостом и говорили: «Будь такой горькой, как горька смола!». Считалось, что дикие звери не тронут такую «горькую скотину».[xxii]

Еще осенью из урожая прошлого года выпекали большой «посевной  хлеб», с изображением креста, который хранили всю зиму. А в Юрьев день всю богатство прежнего урожая и охранительную силу креста можно было передать домашним животным. Для этого хозяйки клали хлеб в решето, поверх его - соль и ладан, все это несли в хлев, и там кусок хлеба давали коровам.

В юрьевские обычаи у ингерманландских финнов входило и обливание пастуха до выгона скота или во время возврата стада домой. Но чаще всего ведро воды выливали на любого встречного, веря, что это принесёт удачу и благосостояние.

 

Май

В Ингерманландии этот месяц называли и «посевным месяцем» тоукокуу (toukokuu), и  «месяцем листвы» лехтикуу (lehtikuu), и «месяцем молний» саламакуу (salamakuu).[xxiii] Обычно на май приходилось празднование Вознесения.

Хелаторстай

Вознесение  хелаторстай (helatorstai) у ингерманландских финнов считается одним из самых главных церковных праздников. Его отмечают на 40-й день после Пасхи в память о чудесном вознесении Христа. Название этого дня происходит из старо-шведского языка и означает «святой четверг».

Дни между Вознесением и Петровым днем (29.6)  были самыми главными в крестьянском году. Это время, когда злаки начинают цвести, и все чрезвычайно боялись всевозможных губительных явлений, и не только погодных, но и со стороны умерших. Вообще  в Ингерманландии почитанию покойников уделяли большое внимание. Но в это время их не только, как обычно, умилостивляли принесением еды и питья в жертву, им ещё и угрожали праздничными кострами, веря, что покойники боятся огня. Кроме огня можно было использовать в качестве оберега железо и воду, красный цвет и сильный крик. И чем ближе подступало время цветения, тем больше возрастала напряжённость. Поэтому с Вознесения девушки начинали ходить в красных юбках и с красными платками на плечах вдоль деревенских улиц и полей, распевая громкие песни. 

Хеллунтай

Троицу хеллунтай (helluntai) проводят через 50 дней после пасхи между 10 мая и 14 июня. Троица в Ингерманландии – не просто значимый церковный и народный праздник. Этот праздник сами ингерманландские финны считали более важным, чем даже юханнус! Он известен и под именем «праздники четырех» - нэльятпюхят (neljätpyhät), потому что его празднование длилось 4 дня.

В канун Троицы во всех домах проводили большую уборку и после того ходили в баню. Не случайно финские собиратели фольклора отмечали: «Уборка и очищение комнат и людей имеют бóльшее значение здесь, чем в целом в Финляндии. Когда наступает какой-либо праздник, например, Троица, тогда женщины спешат убирать избы и стирать. Стены чёрных изб они отскребают добела ножами или другими железными предметами».[xxiv] На этот праздник съезжались родственники и знакомые из соседних и дальних деревень и оставались праздновать несколько дней. Поэтому к этому празднику готовились основательно: готовили колбасы, жаркое, «сладкие супы», запекали в ржаном тесте ветчину, жарили рыбу. Но самым главным угощением были пироги, и известно, что иногда (как, например, в деревне Ристола прихода Тюрё) на троицыны пироги в семье уходило до двух пудов пшеничной муки (а это почти 33 кг!).[xxv]

После церковной службы главным общим событием в деревне было зажигание «святых» костров хэлавалкиа (helavalkia). Древнее происхождение этих костров доказывается тем, что они зажигались не обычным способом, а трением толстых сухих лучин друг о друга. Такие костры в приходах Венйоки и Лииссиля зажигали в Троицу все четыре вечера подряд.

Когда парни заканчивали сооружать костер, девушки собирались на деревенской улице, готовясь к праздничному гулянию. Они брали друг друга за руки, образовывали «длинный круг» и пели длинные «калевальские» песни. Запевала пела начальную строфу, и весь хор повторял или всю строфу, или только последние слова. Запевала выводила: «Приходите вы, девушки, к ночным кострам, хой!». Хор подхватывал: «Ай, ло-лээ, к ночным кострам, хо-ой!» К троицыну костру должны были придти все деревенские девушки, и никто не осмеливался уйти прочь, даже если бы хотел. В приходе Коприна собирались к костру под такую песню:

Lähtekäät tytöt kokoille,

Vanhat ämmät valkialle!

Tuokaa tulta tullessanne,

Kekäleitä kengissänne!

Kuka ei tule tulelle,

Eikä vaarra valkialle,

Sille tyttö tehtäköön,

Rikinäksi ristiköön! [xxvi]

Собирайтесь девушки к кострам,

Старые бабки к кострам!

Приносите огонь приходя,

Головни в своих башмаках!

Кто не придет к огням,

Не рискнет (подойти) к кострам,

Тому девочку пусть сделают,

Сломанной пусть окрестят!

Угроза могла звучать и так: «Пусть у того родится мальчик, станет гончаром!»,[xxvii] - ведь работа гончара в деревнях считалась грязной и тяжёлой.

Вечер на Троицу был завораживающим зрелищем: сотни двигающихся ярко одетых девушек, равномерный глуховатый топот ног, резкий радостный голос запевалы и мощный многоголосно отзывающийся хор!

Когда девушки прибывали на костровое поле или костровую гору коккомяки (kokkomäki), парни зажигали костер. На троицыных кострах сжигали просмоленные колёса, бочки, пни деревьев.  Там следовало сжечь соломенных кукол суутари (подробнее о них читайте в описании Рождества), которых не сжигали на других праздничных кострах. Когда огонь разгорался, девушки останавливали свои хороводы и прекращали пение, и все взгляды были прикованы к костру в ожидании, когда вспыхнет суутари. И когда, наконец, пламя охватывало соломенное тело, все кричали так громко, «что их легкие могли бы разорваться»! [xxviii] Не случайно финские исследователи писали, что, только услышав троицыны песни в Ингерманландии, можно представить себе, каков первоначальный смысл праздничного «святого крика».

 

Июнь

Июнь  в Ингерманландии называли по-разному: и «месяц парового поля» кэсякуу (kesäkuu), и «летний месяц» сувикуу (suvikuu), и «месяц сева» кюльвёкуу  (kylvökuu).[xxix] Финны из Губаниц говорили об обычных июньских хлопотах: «Три спешки летом: первая спешка – посев яровых, вторая – звонкий сенокос, третья – привычное ржаное дело».[xxx] Но самым главным событием июня всегда был древний праздник Юханнус – день летнего солнцестояния.

Юханнус  (24.06)

Хотя праздник официально считался церковным (днём в честь Иоанна Крестителя), но он полностью сохранил свой дохристианский облик, и влияние церкви проступало лишь в его названии юханнус  (juhannus, от JuhanaИоанн). В Западной Ингерманландии этот праздник называли яани (jani).

В этот праздник летнего солнцестояния важным было всё: и высокие праздничные костры, и песни до утра, и гадания о будущем, и защита от ведьм и сверхъестественных существ, и собственное тайное колдовство.

Главным деревенским делом в эти дни был костер. В канун праздника поднимали на высокий столб смоляную бочку или старое тележное колесо на «костровых» полях, где ещё недавно горели «святые» вознесенские костры. В береговых деревнях поджигали старые лодки. Но совсем особые «ножные костры» (sääri kokko) строили в Северной Ингерманландии.  Там ещё за неделю до Юханнуса парни и деревенские пастухи вбивали в землю 4 длинные жерди, которые образовывали квадрат в основании костра. Внутри этих «ног» клали сухие пни и другие бросовые деревья, которые образовывали сужающуюся кверху высокую башню. Костёр поджигали всегда от вершины, но только не спичками, а углями, берестой или лучиной, которые приносили с собой. Когда костёр сгорал, продолжали праздновать, пели, качались на качелях, танцевали (см. цветную иллюстрацию XIX).

Согласно дохристианским верованиям, злые духи и ведьмы становились активными и в ночь перед Юханнусом. Верили, что ведьмы способны забрать материальные предметы и поживиться за счёт ближнего. Поэтому все бороны и другие орудия труда должны были быть положены верхом к земле, чтобы ведьмы не унесли хлебную удачу. А хозяйки располагали в окне хлева ухват, чтобы не приходили бы «чужие» доить молоко, и говорили: «Дои мой ухват, а не моих коров».[xxxi] В эту ночь можно было вспомнить и старинное колдовство: нужно было тайно, раздевшись догола и распустив волосы, сесть поверх маслобойки и «взбивать» в ней невидимое масло – тогда весь год коровы будут давать хорошие надои и масло получится хорошим.

Активными в юханнусову ночь становились сверхъестественные силы, особенно одно из них – пáра (parа). Пáра была в Ингерманландии одним из самых распространённых мифологических существ. Её видели в различных обликах: и огненным колесом, и пылающим шаром с длинным тонким горящим хвостом, и похожей на красную бочку, и в виде чёрной как смоль кошки. Она приходила забирать удачу, богатство, зерно с полей и из амбаров, молоко, масло и т.д., и поэтому различали денежные, зерновые и молочные пара. Тот, кто крестил посуду с едой, мешки с зерном и прочие важные предметы, избегал ее приходов. Но каждая хозяйка и сама могла создать себе пара. Нужно было в ночь на Юханнус, пойти в баню или ригу, прихватив с собой берестяной клубок, кусок скрученной бересты,  и четыре веретена. Из бересты делали «голову» и «тело», а из веретён – «ноги». Затем хозяйка, полностью раздевшись, имитировала «роды»,  покачиваясь над берестяным «зверем» и трижды приговаривая:

        Synny, synny, рarasein,                           Рождайся, рождайся, пара,

       Voita, maitoo kantamaan!                       Масло, молоко носить!

Особенно важны были на Юханнус гадания и ими старались достичь счастья себе и благополучия хозяйству. Гадания уже начинались в канун праздника. В Западной Ингерманландии гадали о будущих событиях также при хождении в баню в канун праздника: «Когда вечером в Яани идут мыться,  кладут вокруг веника цветы и кладут его в воду, и этой водой моют глаза. Когда после мытья выходят, кидают веник через голову на крышу. Когда на крыше окажется комлем вверх, говорят, тогда умрёшь, а если верхушкой вверх, тогда дальше жить будешь,  а когда окажется боком, тогда заболеешь. А если его в реку бросить и ко дну пойдёт, тогда умрёшь, а поверх воды останется, тогда жить будешь».[xxxii] А девушки по положению веника определяли, куда они выйдут замуж: куда веник верхушкой лежит, в ту сторону замуж возьмут.

Также девушки собирали букеты из цветов 8 видов, клали их под подушку и ожидали появления будущего жениха во сне. А те, которые хотели выйти замуж, могли валяться голыми на ржаном поле, принадлежащем дому парня, пока ночная роса не омоет их кожу. Целью было зажечь любовное желание в любимом, когда он позже ел бы хлеб с этого поля. Также верили, что юханнусская роса излечивает болезни кожи и делает лицо красивым. На перекрёстках дорог, где, полагали, собираются души, ходили слушать предвещающие знаки. С какой стороны раздавался звон колоколов, туда девушка выйдет замуж. А при зажигании «ножного» костра каждая девушка выбирала себе какую-либо из костровых «ног»: какая из ног упадёт первой после горения, та девушка выйдет первой замуж, а уж если «нога» останется стоять – то девушка в этом году останется незамужней.

 

Июль-август

Июль носил название «месяц сенокоса» хэйнэкуу (heinäkuu), а август  - «месяц жита»  элокуу (elokuu) или «гнилой месяц» мятэкуу (mätäkuu).[xxxiii] Главными заботами в это время было сенокос, сбор урожая  и посев озимой ржи. Поэтому и праздники не отмечали,  лишь в смешанных деревнях финны-лютеране присоединялись к православным ижорам и русским и праздновали Илью (20.07).

 

Сентябрь

Этот месяц в Ингерманландии называли и, как по всей Финляндии, «осенний месяц» сюускуу (syyskuu), и «месяц стерни» сянкикуу (nkikuu),[xxxiv] ведь в этот месяц с полей убирали весь урожай, и на полях оставалась лишь стерня. Полевые работы заканчивались, и финны говорили: «Репа – в ямы, бабы – в дом, дети – к печке».[xxxv]

Миккели  (29.9)

Миккели был общим и особо почитаемым праздником по всей Ингерманландии. Хотя в католическое время этот праздник был связан с почитанием Св. Михаила, но в его проведении сохранились следы прежних осенних жертвоприношений. Речь идет об особых «миккельских» баранах - их выбирали ещё весной, не стригли, и съедали на празднике, сварив прямо в шерсти (поэтому такого барана называли ещё «шерстяным ягнёнком»).

Во многих финских деревнях Миккели был концом выпаса скота на пастбище, и в этот день пастухи праздновали окончание своей работы. Так описывали этот праздник в Северной Ингерманландии: «Праздник Миккели проводили в родной деревне широко.  Пироги пекли и пиво варили. Родственники приезжали из близких мест и издалёка. Молодые были в день Миккели в пастухах. Это был такой старинный обычай, что пастух получал при заключении договора о плате свободный день, и его место занимали деревенские молодые. Вечером, когда коров пригоняли с пастбища и возвращали в деревню, начинался лучший праздник парней. Из дома в дом тогда ходили, много вёдер пива и пирогов оттуда приносили».[xxxvi]

 

Октябрь

Октябрь был известен в Ингерманландии и под именем «месяц грязи» локакуу (lokakuu), и «месяц еды» руоякуу (ruojakuu).[xxxvii]

Kатаринан пяйвя  (24.10)

В католические времена этот праздник был связан с культом Св. Екатерины. Раньше катаринан пяйвя (katarinan päivä) был в Ингерманландии одним из важнейших праздников, связанных с благополучием домашних животных. Для праздника ставили пиво из особенно тщательно отобранных составных частей, и если курам удавалось попробовать хотя бы одно зерно из солода для катарининого пива, то, считалось, это принесёт несчастье. Утром варили особую «катаринину» кашу, воду для которой следовало взять утром из колодца первой. Кашу относили в хлев и давали вместе с пивом сначала скотине, только затем – людям. Перед трапезой обязательно произносили: «Хорошая Катарина, красивая Катарина, дай белого телёнка, хорошо бы и чёрного, и пёстрый бы пригодился».[xxxviii] А чтобы сохранить скот, молились так: «Хорошая Катарина, красивая Катарина, ешь масло, кисель, не убивай наших коров».[xxxix]

Так как причиной смерти святой Катарины было мученическое колесо, то в этот день нельзя было ни прясть, ни молоть муку на ручных жерновах.

 

Ноябрь

Общее финское название этого месяца марраскуу (marraskuu) происходит от слова «мёртвая (земля)» или со значением «месяц мёртвых». В Ингерманландии также знали название «месяц изморози» кууракуу (kuurakuu).[xl]

Пюхяйнпяйвя - Сиэлуйенпяйвя (01.11)

Под такими названиями праздновали день всех святых пюхяйнпяйвя (pyhäinpäivä), а на следующий день – день всех душ сиэлуйенпяйвя (sielujen päivä), хотя часто в деревнях их объединяли в один праздник, который отмечали 1 ноября. В Ингерманландии культ мёртвых сохранялся долго среди и финнов-лютеран. Считалось, что осенью в тёмное время года возможен приход покойников в их прежние дома, и что умершие могут двигаться особенно ночью в канун праздника всех святых. Поэтому это время проводили в тишине, а в канун праздника на пол клали солому, чтобы «при ходьбе и ноги не стучали».

Якоайка 

В древние времена финский год заканчивался в конце ноября, а следующий зимний месяц (современный декабрь) начинал новый год. Между ними было особый период  якоайка (jakoaika - время раздела), который проводили в разных местах в разное время, присоединяя его или к концу сбора урожая или к осеннему забою скота. В Ингерманландии время раздела продолжалось со дня всех святых (01.11) до дня Св. Мартина (10.11). По погоде в это время гадали о погоде всего следующего года: погода первого дня соответствовала погоде в январе, второго дня – в феврале и т.д. Время раздела считали опасным – «болезни летят во все стороны». И это было благоприятным временем для гаданий о будущих событиях. Девушки ходили тайно «слушать» под окна изб: какое мужское имя услышишь трижды, с тем именем и получишь себе жениха.[xli] Если из комнаты слышалась ругань, то и последующая жизнь будет состоять из ссор, но если слышались песни или хорошие слова, то следовала согласная семейная жизнь. Подобно русским соседям, финки на дворе, повернувшись лицом к дому, кидали за спину обувь: куда ляжет обувь носком, туда и выйдет девушка замуж. Девушки делали из спичек «колодец» и помещали его под свою подушку, надеясь, что настоящий жених появится во сне, чтобы напоить своего коня. Гадали и парни: вечерами запирали на замок колодец, предполагая, что настоящая невеста придет ночью во сне «забрать ключи».

Время раздела было старым праздничным временем, когда многие тяжёлые повседневные работы были запрещены. Нельзя было стирать бельё, стричь овец, прясть и резать животных - считалось, что нарушение запретов приведет к болезням домашних животных. Это было временем отдыха, когда ездили к родственникам или делали лёгкие работы внутри дома. В эти дни мужчинам хорошо было чинить и вязать сети, а женщинам вязать носки. У соседей ничего не просили, но и ничего не давали из дома, так как верили, что на место отданного новое не придёт. Позднее эти опасения по поводу взятой собственности или потери удачи перешли на время Рождества и кануна нового года, как и многие другие обычаи и запреты.

Мартинпяйвя  (10.11)

Издавна в Ингерманландии мартинпяйвя (день Св. Мартина) считали таким же большим праздником, как Рождество или Крещение, ведь раньше в эти дни крепостным давали свободное время.

В Ингерманландии в этот день дети ходили в рваных одеждах «нищими Мартти» из дома в дом, колядуя и распевая мартинские песни, водя хороводы и прося еду. У старшей запевалы был в коробе песок, который она разбрасывала по полу, желая дому удачи в хлебе и скоте. Часто каждому члену семьи что-нибудь желали: хозяину - «десять хороших лошадей, чтобы все в повозке ходили»,[xlii] хозяйке – «руки - хлеб месить, пальцы – масло замешивать, и полные амбары», хозяйским сыновьям: «снизу – шагающую лошадь, сверху – справный шлем», а дочерям - «сараи, полные овец, пальцы, полные колец».[xliii] Если колядующие не получали желаемых гостинцев, они могли пожелать хозяевам несчастий в семье, в земледелии и разведении скота или даже пожар в доме!

 

Декабрь

И вот наступал последний месяц в году, и, вместе с новым своим названием  «месяц рождества» йоулукуу (joulukuu), он сохранял в Ингерманландии и своё старинное имя  «месяц зимы» талвикуу (talvikuu).[xliv] Главным зимним праздником у ингерманландских финнов с конца XIX века стало Рождество йоулу (joulu).

Рождество (25.12)

Среди лютеран Рождество йоулу (joulu) считалось самым большим праздником в году и его ждали как церковный и как семейный праздник: «Приходи, праздник, наступай, Рождество, уже избы вычищены, и одежды запасены». Подготовка к рождеству начиналась заранее (см. цветную иллюстрацию ХХ), а сам праздник продолжался 4 дня.

В канун Рождества топили баню и приносили в избу рождественскую солому, на которой спали в рождественскую ночь. Канун Рождества был очень опасен: многие сверхъестественные существа, злые духи и души покойников приходили в движение. Защитой от них были различные средства. Можно было положить над (или под) дверью железные или острые предметы. Можно было зажечь свечи или огонь в печи, и следить всю ночь, чтобы они не погасли. Но лучшим средством были охранительные магические знаки, которые рисовали на местах, которые следовало защитить. Самым распространённым знаком был крест, который делали смолой, мелом или углём на дверях почти всех домов в Ингерманландии и в Юханнус, и в «длинную пятницу» перед Пасхой, и, особенно, в Рождество.[xlv] В канун праздника хозяин, заткнув топор за пояс, отправлялся делать крестовые знаки на всех  четырёх сторонах дверей и окон избы, на воротах и окнах двора и хлева. В конце обхода топор клали под стол.

С темнотой зажигали свечи, читали рождественские тексты из Евангелия, пели псалмы. Затем следовал ужин. Рождественская еда должна была быть очень обильной, и если она заканчивалась в середине праздников, это означало, что в дом придёт бедность. Приготовление традиционной рождественской еды начиналось чаще всего с забоя скота. Обычно на Рождество резали свинью, иногда телёнка или барана. Заранее варили рождественское пиво, квас, делали студень и запекали рождественский окорок. На рождественский стол ставился мясной или грибной суп, мясное жаркое, студень, солёная сельдь и другие рыбные припасы, колбаса, сыр, солёные огурцы и грибы, клюквенный кисель и ягодный или фруктовый компот. Пекли также пироги - морковные, капустные, рисовые с яйцом, ягодные и с вареньем.

Всё время рождественских праздников на столе лежал особый «крестовый» хлеб, на котором был нанесён знак креста. Хозяин отрезал от такого хлеба лишь кусок для еды, а потом, в Крещение, хлеб уносили в амбар. Там он хранился до весны, когда часть его получали пастух и скот в день первого выгона скота на пастбище, а другую часть - сеятель в первый день сева.

После ужина начинались игры с соломенной куклой суутари или олкасуутари (suutari, olkasuutari). Это слово сейчас переводится как «соломенный сапожник», но исследователи полагают, что оно происходит от русского слова «сударь». В каждом финском приходе Ингерманландии были свои традиции изготовления суутари. Чаще всего брали большую охапку ржаной соломы, перегибали её пополам, делая на месте сгиба «голову», а место «шеи» туго обвязывали мокрой соломой. Затем отделяли «руки» и привязывали их посредине, на месте пояса. «Ног» обычно было три, чтобы суутари мог стоять. Но были и такие суутари, у которых было две ноги или  вообще не было ног.[xlvi] Иногда делали столько соломенных фигур, сколько мужчин было в доме. А в приходе Венйоки и у каждой женщины был свой соломенный суутари.

Одним из самых распространенных способов игры с суутари был такой: играющие становились спиной друг к другу, держа длинную  палку между ног. При этом один из играющих, находящийся спиной к суутари, старался опрокинуть его палкой, а стоящий лицом к соломенной кукле старался защитить её от падения.

У суутари старались разузнать какие-либо касающиеся дома важные вещи.  В приходе Туутари у суутари делали на голове корону из колосьев, для чего из соломенного снопа выхватывали наобум горсть колосьев, и если число взятых колосьев было чётным, то в этом году можно было ожидать прихода в дом новой невестки.[xlvii] С помощью суутари девушки гадали о событиях будущего года и таким образом: девушки на выданье садились вокруг стола, а соломенную куклу  располагали стоймя посередине. Одновременно начинали трясти руками стол, и суутари начинал скакать, пока не падал в объятья какой-либо девушки, что предвещало данной девушке скорый выход замуж. После гаданий  суутари усаживали в углу стола, а затем поднимали на матицу, где он хранился до летнего праздника Юханнус.

В Ингерманландии долгое время сохранялись традиции прихода в канун Рождества йоулупукки (joulupukki – рождественский козел). Йоулупукки одевался обычно в надетую навыворот шубу из овечьего меха и меховую шапку, его искусственная борода из пакли напоминала козлиную, а в руках он держал шишковатый посох. Такой йоулупукки должен был выглядеть в глазах маленьких детей довольно устрашающим, но страх побеждало ожидание подарков - игрушек, сладостей, новой одежды.

Ещё в конце XIX века рождественская ёлка была редким делом, её ставили только в домах священников и народных школах.

В рождественское утро вставали рано, так как служба начиналась уже в 6 часов. На службу ехали все – и совсем старые больные старики, и маленькие дети. Все надевали лучшую праздничную одежду, на лошадь накидывали нарядную попону. До сих пор многие пожилые ингерманландки вспоминают, как необычайно радостно было катиться по скрипящему снегу, при свете звёзд, в ожидании чего-то удивительного, когда, не дожидаясь рождественской службы, все в санях тихо начинали петь рождественский псалом:

Maa on niin kaunis,

kirkas Luojan taivas,

ihana on sielujen toiviotie;

maailman kautta

kuljemme laulain,

taivasta kohti matkavie.

Земля так прекрасна,

Божье небо ясно,

Прекрасна дорога надежд для душ;

По всему миру

Мы идем, воспевая

Дорогу на небо.

Приходские церкви, украшенные еловыми ветками (ими устилали и полы церквей)  в этот день не могли вместить всех приехавших. Из церкви ехали домой наперегонки, полагая, что у самого быстрого работы будут выполнены лучше всего. Рождество старались провести дома, в гости не ходили и случайно зашедшим гостям не радовались. Особенно пугал приход первым гостем женщины – тогда ожидался плохой неурожайный год. А если первым входил мужчина – то это непременно сулило счастье и удачу в хозяйстве. Нельзя было ничего и отдавать в этот день, даже огонь соседям – ведь тогда в наступающем году в своём хозяйстве добро «убавится».[xlviii]

Тапани (26.12)

В Ингерманландии праздновался второй рождественский день тапани, стафана или тахвана (tapani, stafana, tahvana), еще при католицизме посвященный Св. Стефану, которого почитали как покровителя лошадей. Ранним утром, ещё в сумерки,  хозяева надевали чистую одежду и шли в конюшню поить животных, положив заранее в питьё серебряное кольцо или брошь – считали, что серебро может принести удачу в разведении скота. А потом хозяин на лошади въезжал в дом со словами: «Дома ли Стафана? Дайте-ка мужику и лошади водки и пива!» (по материалам начала XIX века).[xlix] Этот обычай сохранялся до середины ХХ века, когда деды обходили или объезжали на лошадях всю деревню, заглядывая в каждый дом и спрашивая: «Дома ли Тахвана?». И в каждом доме дедам  подносили выпивку, а если нет – то пришедшие грозили развалить печку![l]

Но главным праздником тапани был для молодых – с этого дня начинались деревенские гуляния. Люди старшего возраста проводили время в молитвах, а молодые ходили из дома в дом колядовать (kiletoimassa) - пели восхваляющие песни в честь хозяев, которые в ответ давали пиво и водку. Этот обычай был заимствован у русских. В западных ингерманландских деревнях парни и девушки ходили также на посиделки с ряжеными (igrissoil - от русск. игра), которые проводили в деревенских домах. Заранее делали из бересты маски, лица красили углём или мелом, надевали кафтаны, на спину приделывали «горбы», в руки брали посохи. Одевались волками и медведями, парни могли одеться девушками, и наоборот. Это было шумное веселье: били в барабаны, громко пели, танцевали без устали. Ходили ряженые и в других местах, и до сих пор в приходе Туутари пожилые люди вспоминают, как важно было одеться так, чтобы тебя никто не узнал – тогда можно было в награду получить хорошее угощение.

 

Автор статьи Конькова Ольга Игоревна (Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН)

© Конькова О.И., 2014

 


[i] Virtaranta P. Inkeriläisiä sananlaskuja ja arvoituksia // Castrenianumin toimitteita 18. Suomalais-ugrilaisen Seura. Helsinki. 1978. S. 101.

[ii] В этой главе использованы материалы полевых исследований О.И.Коньковой.

[iii] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 9.

[iv] Suomen kansan vanhat runot IV:3, 4542.

[v] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 20.

[vi] Alava V. Архив Общества финской литературы (SKS). 1891. № 47.

[vii] Vilkuna K. Vuotuinen ajantieto. Helsinki, 1994. S. 63.

[viii] Nirvi R.E. Näytteitä inkeriläismurteista // Kotimaisten kielten tutkimuskeskuksen julkaisuja 15.1981. S. 62.

[ix] Alava V. Архив Общества финской литературы (SKS). 1891. № 46.

[x] Hämäläinen A. Kansantieteellisiä lisiä Inkerin suomalaisten historiaan. VI-VIII // Inkeriläisten viesti. Nro 3-5. Helsinki, 1971.

[xi] Hämäläinen A. Olkinukke Inkerin vuotuisjuhlissa // Kalevalaseuran Vuosikirja 46. Porvoo, 1966. S. 287.

[xii] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 35.

[xiii] Suomalainen kansankalenteri Venäjällä. 1891. S. 31.

[xiv] Virtaranta P. Inkeriläisiä sananlaskuja ja arvoituksia // Castrenianumin toimitteita 18. Suomalais-ugrilaisen Seura. Helsinki. 1978. S. 101.

[xv] Alava V. Архив Общества финской литературы (SKS). 1891. № 921.

[xvi] Suomen  kansan vanhat runot III:1, 1051.

[xvii] Шлыгина Н.В. Финны // Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Весенние праздники. М., 1977. С. 127.

[xviii] Vanha Tuutari // Suomi. 112:4. Helsinki, 1967. S. 60.

[xix] Suomen kansan vanhat runot IV:3, 4105.

[xx] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 50.

[xxi] Vanha Tuutari // Suomi. 112:4. Helsinki, 1967. S. 60.

[xxii] Suomen kansan vanhat runot. IV:3, 4520.

[xxiii] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 58.

[xxiv] Saxbäck, F.A. Saxbäckin matkakertomus runonkeruumatkastansa Inkerissä v. 1859 // Runonkerääjiemme matkakertomuksia 1830-luvulta 1880-luvulle. SKS:n toimituksia, 109. SKS. Helsinki, 1904. S. 383.

[xxv] Kaukonen T.-I. Lapsuus ja nuoruus Keski-Inkerin savakkokylissä // Inkerin teillä. SKS. Helsinki, 1990. S. 200.

[xxvi] Suomen kansan vanhat runot. IV:3, 3436.

[xxvii] Hämäläinen A. Kansantieteellisiä lisiä Inkerin suomalaisten historiaan. VI-VIII // Inkeriläisten viesti. Nro 5. Helsinki, 1971. S. 11.

[xxviii] Там же. S. 10.

[xxix] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 70.

[xxx] Virtaranta P. Inkeriläisiä sananlaskuja ja arvoituksia // Castrenianumin toimitteita 18. Suomalais-ugrilaisen Seura. Helsinki. 1978. S. 102.

[xxxi] Haavio M. Архив Общества финской литературы (SKS). 1936. № 2620.

[xxxii] Alava V. Архив Общества финской литературы (SKS). 1891. № 322.

[xxxiii] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 83, 87.

[xxxiv] Там же.  S. 90.

[xxxv] Virtaranta P. Inkeriläisiä sananlaskuja ja arvoituksia // Castrenianumin toimitteita 18. Suomalais-ugrilaisen Seura. Helsinki. 1978. S. 103.

[xxxvi] Varjovaara J.  Mikkelin juhla Inkerissä // Inkerinmaalla. Hameenlinna, 1989. S. 273-274.

[xxxvii] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 95.

[xxxviii] Vanha Tuutari// Suomi. 112:4. Helsinki, 1967. S. 57.

[xxxix] Lukkarinen J.Inkeriläisten praasnikoista // Suomalaisen kansanrunousseminaarin julkaisuja II. Helsinki, 1912. S. 67.

[xl] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 100.

[xli] Nirvi R.E. Näytteitä inkeriläismurteista // Kotimaisten kielten tutkimuskeskuksen julkaisuja 15.1981. S. 12.

[xlii] Suomen kansan vanhat runot III:2, 2826.

[xliii] Suomen kansan vanhat runot III:1, 231.

[xliv] Kuivanen L.-E. Inkerin vuotuisjuhlat ja ajantieto. 2003. S. 110.

[xlv] Hautala J. Tervaristi, rautarengas // Kalevalaseuran Vuosikirja 20-21. Porvoo, 1940. S. 66-67.

[xlvi] Hämäläinen A. Olkinukke Inkerin vuotuisjuhlissa // Kalevalaseuran Vuosikirja 46. Porvoo, 1966. S. 279.

[xlvii] Там же. S. 279.

[xlviii] Vanha Tuutari // Suomi. 112:4. Helsinki, 1967. S. 60.

[xlix] Там же. S. 60.

[l] inen A. Этнографический рукописный архив Музейного Ведомства Финляндии. 1978. №18.